Главная

После бала (заметки жюриста), окончание

Аватар пользователя Алексей Битов
Как говорится, ещё одно, последнее сказанье... Кстати, обратите внимание, достаточно убрать запятую – и слова Пимена меняют смысл: сколько их уже было, этих «последних сказаний»... и сколько, не исключено, будет ещё...

В любом случае, сегодня – две пьесы. С акцентом, понятно, на то, что мешает мне как читателю (то есть постановщику пьесы «внутри головы»). Наверное, надо бы для начала объяснить, почему, несмотря на все эти «мешалки», я всё же выделил обе пьесы из немалого числа других конкурсантов. Главное – и в «Манекенах», и в «Александре Сергеевиче» есть внятная драматургическая идея: «расстановка фигур» и правила «игры». И мне тем более обидно, что «исполнительская часть» оказалась, мягко говоря, не без помарок, а дьявол, как известно, спрятан в деталях.

Короче, перехожу к основной части.

В. Майоров, «Александр Сергеевич».

Честно говоря, из 5 «временны́х частей» сколько-нибудь внятными назвал бы только 4: «1964 год» получился как раз не слишком внятным. Композиционно, на мой взгляд, дополнительная часть тут нужна, но вышло слишком размыто, ни о чём; время выбрано произвольно, а если нет – автор меня в этом не убедил. Случайно или нет, но именно с этой датой связан грубейший ляп:

«Пушкин. Блок, Маяковский, Есенин… вы знаете их?
Смольников. Нет, судя по всему, они были позже».

Так, стоп! Смольников – «пришелец» из 1906 года, по Есенину с Маяковским вопросов нет. Но Блок? В 1906 году уже вышли «Стихи о Прекрасной Даме», Мейерхольд ставит «Балаганчик», а профессор, эрудит и книгочей, не знает, кто такой Блок? Странно и даже более, чем странно...

Но это, конечно, мелочи, частности. А если вообще... Вопрос первый: как должны выглядеть на сцене «переходы» из одного времени в другое? Комната одна и та же, интерьер от действия к действию меняется радикально, но это как-то решаемо (хотя бы с помощью круга). Во втором и третьем действиях путешественников на сцене поначалу нет; затем «Появляются Смольников и Пушкин» и «Посреди комнаты возникают Пушкин, и Смольников с трансхроном в руках». Хорошо, допустим, не «возникают», а выходят откуда-нибудь сбоку, не суть. Интереснее представить, как выглядит эта пара; что ж, попробуем. Итак, Пушкин в 1836 году лёг спать в доме Нащокина и прямо на диване был перемещён на 70 лет вперёд. Стало быть, он путешествует по временам в спальном наряде первой половины XIX века; скорее всего это – ночная рубашка и колпак. Переодеваться поначалу нужды не было – Пушкин должен был вернуться в дом Нащокина, на тот же диван. А потом, извините, уже не было возможности – гардероб Смольникова остался в 1906 году, а у троицы наших, так сказать, современников (или у девушки Яны из 1964 года) вряд ли нашлось бы что-то подобающее. Как одет второй путешественник, Смольников, не очень понятно (очки не в счёт), зато в руках у него, как и было сказано, трансхрон – «черный куб, довольно внушительных размеров». Представим воочию: на сцену выходят Пушкин в ночной рубашке и колпаке и непонятный дядька с большим чёрным кубом в руках. Как хотите, недоросли из 2012 года, получается, правы:

«Чалый. Герц, ты клоунов не приглашал... ну и прикид! Ха-ха-ха…
Мари. Прикол!»

Конечно, ситуация не безвыходная, постановщик может что-то придумать, но мы сейчас обсуждаем авторский (и только авторский) вариант пьесы. Кстати, если вернуться к самому началу, есть там ещё одна странная деталь. Вводная ремарка:

«Небольшая комната в старинном московском особняке обставлена в духе конца XIX века. Шелковые обои, тяжелые портьеры на окнах и дверях, медвежья шкура у мягкого дивана с кривыми ножками, зеркало и картины в изящных рамах. Книжный шкаф и письменный стол английского дуба, стулья с высокими, причудливо изогнутыми спинками. На столе посреди вороха бумаг – черный куб, довольно внушительных размеров.

Утро. А.С.Пушкин поднимается с дивана и в полном недоумении озирается вокруг».

А дальше Пушкин «Подходит к столу, осматривает бумаги... роется в столе», но на «куб внушительных размеров», стоящий прямо перед ним, не обращает решительно никакого внимания – до тех пор, пока появившийся Смольников не вносит некоторую ясность. Понятно, на сцене такой прокол устраняется легче лёгкого, но задача постановщика, ей-Богу, не в том, чтобы исправлять драматургические огрехи.

И, наконец, серьёзная неувязка в финале: из совершенно пустынной комнаты, где находились Пушкин, Смольников и Старик, «с облупившимися обоями, и железной койкой с голым матрацем у стены» (Действие четвёртое), мы мгновенно попадаем в 1836 год: «обстановка почти такая же как и в первом действии, разве что по краям от дивана – низкие пуфики, вместо книжного шкафа – этажерка, вместо стола – секретер, с часами и канделябрами. Стулья задернуты чехлами. На диване лежит Пушкин. Возле окна, скрестив руки на груди, стоит Нащокин. Пушкин вскакивает с дивана и озирается по сторонам». Допустим, поворотный круг, но в таком случае Пушкин должен «перебежать» в новый интерьер и нырнуть под одеяло (он как бы только что проснулся и встанет у нас на глазах – кстати, к вопросу об одежде). То ли актёр должен бегать и прыгать с олимпийской скоростью, то ли Пушкина играют сразу два актёра... ничего, мы и пятерых видели, но сам автор, судя по всему, даже не заметил, какую задачку задал.

Возможно, тут кроется системная ошибка очень многих авторов: они путают театр с кино и не видят разницы между сменой эпизодов на экране и сцене: типа, достаточно написать волшебное слово «затемнение», и образовавшейся паузы достаточно, чтобы поменялось всё и вся. Увы, это не так; в некоторых случаях (нет, не в «Александре Сергеевиче») достаточно протяжённой паузы не даёт даже кратковременное опускание занавеса. И драматург обязательно должен учитывать специфику жанра, это как бы заложено по определению, иначе – увы, увы, увы...

Если угодно, по аналогии с поэтом, который держит нужный размер на слух, а не высчитывает стопы на пальцах.

Ничего, не всё сразу; будем надеяться, опыт – дело наживное.

Следующий вопрос «повестки дня».

Н. Андреев, «Манекены».

Да-да, та самая пьеса, которую я поставил на первое место в основной номинации. Но патоки, несложно догадаться, не будет. Итак, вводная: «Фойе небольшой гостиницы. Яков у стойки протирает стаканы. Рядом стоят, читают газету «Вечерний Черноземельск» Волков, Багрецов, Баскин. За столиком пьют вино выпимшие и выпимшая. Старинные часы на стене показывают 20 часов 15 минут. Под часами – закрытая дверь в номер... Входная дверь открывается, появляется Люлюкин». Кстати, Люлюкин – это «фо́лерист» (к сожалению). Как бы-то ни было, он уходит в номер под часами (другого нет); каждое из следующих 15 действий начинается с того, что главный герой выходит из номера; почти всегда он при этом смотрит на часы – ничего страшного, но не очень удобно, для этого надо сделать несколько шагов вперёд, и непонятно, почему другие замечают «пришельца» не сразу. Сложнее с часами: они показывают 20.15, 19.20 или 19.37. Если бы речь шла о настенных электронных часах, никаких проблем не возникло бы, но часы, как мы знаем, старинные, и тут возникают сразу 3 вопроса:

1. Какого размера должен быть циферблат, чтобы зритель, где бы он ни сидел, видел цифры? Всё рассчитано на совсем маленький зал? Не знаю, возможно, но остаются ещё и другие вопросы.
2. На старинных часах видно, что стрелка находится где-то между 19.35 и 19.40, но отличить, на 19.37 она показывает или на 19.38, для подавляющего большинства зрителей – задачка, прямо скажем, не из простых.
3. Стрелки придётся переводить на глазах у зрителей – или придумывать что-нибудь хитрое, чтобы менять время втихаря.

С электронными часами этих вопросов не возникло бы, но тут уж ничего ни попишешь, «старинность» часов обыгрывается в последнем действии

«ПОКУПАТЕЛЬ. Ну да... А у вас часы стоят.
ПЕТРОВИЧ (смеется). Нам бы с вами столько постоять, сколько они».

И опять же: в принципе, нерешаемых сценических задач почти не бывает, но зачем напрягать постановщиков сверх необходимости?

Ещё одна мелкая проблема – название местной газеты, которую читают наши знакомцы Волков, Багрецов и Баскин (иногда, для разнообразия, Тумаков или Королькова). Она называется по-разному, смотря по раскладу: «Вечерний Черноземельск», «Красный Черноземельск», «Деловой Черноземельск», «Советский Черноземельск», «Зелёный Черноземельск», в крайнем случае – «Коммерсант Черноземельска» или «Финансовый вестник Черноземельска»; скорее всего, вариантов названия окажется больше, чем зорких зрителей в зале. Нет, можно, к примеру, показать первую страницу газеты крупным планом на экране или на заднике, но стоит ли оно того?

Вообще, главная беда «Манекенов» – неправильно (нетеатрально) выбранная «точка обзора»: похоже, автор каждый раз вместе с Люлюкиным поднимается в номер и каждый раз выходит из него в новое, неведомое время. Но зритель-то никуда не выходит, он остаётся в зале и видит «перевод стрелок» раньше, чем основной персонаж. Мало того, всё тем же Волкову, Багрецову и Баскину даётся лишь несколько секунд не переодевание – то в шинель красноармейца, то в кожаную тужурку, то в деловой костюм; извините, но актёры замаются переодеваться в темноте надцать раз (в паре действий им в послабление даётся возможность переодеться за сценой). Вероятнее всего, автор опять путает театр с кино, а затемнение – с монтажом отснятых кадров. Кстати, стрелки часов в темноте переводить рискованно – тем более, нужен точный результат.

Не менее сложное испытание ожидает постановщиков в финале – в темноте надо по-быстрому заменить нескольких живых персонажей (Яков, выпимшие) на манекены. Действие шестнадцатое: «Старинные часы на стене показывают 20 часов 15 минут. Под часами – закрытая дверь в номер. Плохо освещенное фойе пусто. За стойкой стоит манекен с лицом Якова. Рядом стоят манекены с лицами Корольковой, Волкова, Багрецова, Баскина. За столиком сидят манекены с лицами выпимших. На столике стоит пустая бутылка. Манекены с лицами Тумакова и двух партизан стоят в стороне. За манекеном с лицом Багрецова стоит табурет. Над табуретом с потолка свешивается веревка с петлей. Дверь в номер открывается, появляется Люлюкин». Он – живой: «Люлюкин смотрит на настенные часы. Потом медленной шатающейся походкой проходит мимо манекен[ов]... Люлюкин подходит к петле, смотрит на нее... Люлюкин поднимается на табурет... Надевает петлю на шею... Люлюкин сдергивает веревку с потолка. Спускается с табурета... Люлюкин шатающейся походкой подходит к сидящим за столиком манекенам с лицами выпимших... Растолкав манекены, Люлюкин садится за стол. Нюхает горлышко пустой бутылки... Осматривается... Закрывает глаза, тихо напевает». А до этого – говорит, говорит, не умолкая. И вот – последняя метаморфоза: «Люлюкин засыпает. Входная дверь открывается, входят Петрович с Покупателем. Петрович включает свет. Люлюкин с манекенами выпимших остается в тени». Всё, самого Люлюкина мы больше не увидим – только манекен («Рабочие сцены выносят мебель, посуду, манекены. Последним вперед ногами выносят манекен с лицом Люлюкина. На шее манекена – незатянутая петля... Рабочий сцены уносит манекен с лицом Люлюкина. Петрович оглядывает пустую комнату»). Можно ли всё это показать на сцене? Конечно, можно, но придётся исхитряться и не столько расставлять акценты и паузы или выстраивать мизансцены, сколько решать технические вопросы. Правильно это? Конечно, нет.

Вот такие пироги получаются – и это, повторю, лучшие пьесы, не только на этом конкурсе. Грустно.

Ладно, напоследок – о другом. Обратите внимание, «Александр Сергеевич» и «Манекены» сюжетно перекликаются: и там, и там персонажи перемещаются во времени.

Может быть, со временем что-то не так, а не только с драматургией?

Оригинал статьи: ]]>http://dik-dikij.livejournal.com/1052587.html]]>

Наши партнёры

Товарищество сибирских драматургов ДрамСиб - партнёр конкурса и фестиваля Гильдия драматургов Сант-Петербурга - партнёр конкурса и фестиваля Медиа-проект Артист - информационный партнёр конкурса и фестиваля